димитрина сигареты купить

электронные сигареты одноразовые

Information for consumer. N Поправка внесена изготовителем базы данных. Настоящий стандарт распространяется на табачные изделия отечественного и импортного производства, реализуемые на территории Российской Федерации в оптовой, розничной торговле, поставляемые другим предприятиям, непосредственно связанным с обслуживанием табачных базов изделий, и устанавливает требования к информации о них для потребителя. Настоящий стандарт предназначен для использования при производстве, оптовой и розничной торговле, хранении и добровольной сертификации идентификации табачных изделий. Требования межгосударственных и национальных стандартов к маркировке табачных изделий применяют в части, не противоречащей требованиям настоящего стандарта. Измененная редакция, Изм.

Димитрина сигареты купить

Некоторые знакомые, согретые любовью Якова к Борису, просили, чтоб Яков писал о них последние слова. Яков уклонился от таких возможностей, догнал Бориса, попросил у него прощения, и писать приходится за него. Кажется, Борис Вахтин познакомил Якова с Александром Гитовичем, поэтом и переводчиком с китайского и корейского.

Гитовича притягивал Восток, индуизм, мистика восточной мудрости, сплав философии и поэзии в звучании стиха. Осенью и зимой — годов она предоставила свой дом Якову и Иосифу. Яков жил в первом этаже, Иосиф во втором. И Яков и Иосиф иногда навещали Гитовича, хотя он был намного нас старше.

Говорили о поэзии, о переводах, о китайских стихах. Гитович давал читать Иосифу и Якову книги, которые он собирал. Но ни буддийское отстранение, ни индуистский политеизм, ни исламский мир нетерпимости не привлекали Якова как жизненная философия. Ему были ближе Новый и Ветхий Завет; метафизические горизонты иудаизма и христианства для него были одной книгой. Он считал, что Евангелие развивает идею Ветхого Завета.

Как-то вечером мы с Яковом зашли к Гитовичу. Около дачи стояли в снегу финские сани с навостренными лыжами, которые будто не боялись, что их уведут. Мне захотелось покататься, и только я приблизилась к ним, тут же выбежала собака-колли и вышла жена Гитовича, имя которой я запомнила — Сильва. Мы зашли в дом.

Гитович показался мне каким-то трагическим, опустошенным, лицо испитое, с бороздами страдания. Гитович прочел несколько своих стихов, потом других неофициальных поэтов, и смеющимися глазами поглядывал на меня. Они с Яковом долго говорили о японских и китайских стихах. Звучали танки или хайку… В тот вечер, возвращаясь на электричке в город, мы встретили на станции Иосифа.

Однако, протрезвев, Гитович перед всеми извинился, и они остались в дружеских отношениях. Любовь, симпатия, ревность. В той электричке Иосиф с Яковом говорили, как природа одного человека и его творений не кажется низкою, а других — эстетически раздражает. Я хоть и не переносила, но сказать так не могла. Конечно, каждый делает выбор: нравится — не нравится, и наше отношение поначалу основано на внешности, а потом уже мы примеряем соответствие внешности и поступков, подлинной сущности и видимости.

Он не обращал внимание на неровное обхождение с ним Гитовича, принимал его как есть, Иосиф его переносил. Как я уже упомянула, Яков и Иосиф жили в Комарово, на даче академика Берга, которой владела и распоряжалась его дочь, генетик и ученый Раиса Берг. На первом этаже дачи, где располагался Яков с банками ацетона, красками, холстами, досками, в один из дней загорелась круглая печка.

Яков вызвал пожарных, и они довольно быстро потушили пламя, хотя кое-что и сгорело. Иосифа в этот день наверху не былo. Картины Якова остались целы. В конце двадцатого века, можно так сказать, про этот пожар я услышала фантастическую версию Евгения Рейна — короля импровизированного рассказа.

В Москве, в Доме национальностей, проходила выставка картин Якова. Атмосфера на открытии выставки была официальная, начальник этого заведения говорил казенно-советским языком, приводил какие-то скучные цифры неизвестно чего, заискивал перед Михаилом Пиотровским, директором Эрмитажа, открывавшим выставку.

Все чувствовали себя как на заседании обкома или еще чего-то и деревенели. Вдруг появляется Евгений Рейн, открывает рот и громким поставленным голосом начинает импровизировать про абстрактное искусство, как оно возникло в шестидесятые годы в ленинградских подвалах. Как Яков интеллектуально подходил к живописи, к Джексону Поллоку, к… После абстрактного искусства, видимо по аналогии с развалом, Евгений переключается на пожар в Комарово.

В истории Жени про пожар можно было узнать только имена: Яков. Иосиф… Марина… Пожар. Главными в пожаре были тяжелые парчовые занавески, на которых повисла Марина, смуглая леди сонетов Иосифа, выпрыгивая из окна. Этот воздух загустевший — только плоть душ, оставивших призвание свое, а не новое творение Твое! Занавески вместе с Мариной раскачивались в ритме стихов. Яков в воздухе махал кистью и создавал картины абстрактного экспрессионизма — пожарники шлангами ему помогали. После фантазирования Евгения на выставке не осталось и следа от официальности.

Отсвет пламени Жениного пожара отразился на лицах, публика весело принялась за фуршет, и у меня прошло внутреннее напряжение. И хотя вся история была взята просто с потолка, чистая фантазия, вымысел, но какой эффект расслабления! Результат оправдал метод. Рейн умеет рассказать то, чего не было, с точными подробностями, без всякой запинки, как и Сережа Довлатов.

У них схожая вибрация голосов и буйство слов, остроумные детали, хотя Сережа мог быть более злоязычным. И если остроумие и насмешки этих чудодейственных импровизаторов вас не кусают, то можно и посмеяться. Устные их новеллы игривые и для меня привлекательнее, чем напечатанные. Делать же из этих рассказов выводы о ком-то или о чем-то, принимать на веру — исключается напрочь. Имена людей они сплошь и рядом используют наудачу, просто так, для цели рассказа и самовосхваления.

В первый год перестройки Евгений Рейн приехал в Америку по приглашению Бродского, выступал с чтением стихов в Нью-Йорке и в других городах и в тот визит жил у моей подруги Г. Он хотел делать документальный фильм о Бродском, кажется, у него даже был с кем-то договор или замысел. После отъезда Евгения в Москву мы с подругой ознакомились с обширным творчеством поэтов и писателей в изгнании, потому как многие из них дарили Евгению свои творенья, а он не мог взять с собой чемоданы подаренных книг и все у нее оставил.

Почему не послать по почте? Почему нужно обременять своими стихами, пьесами, рассказами человека, который вырвался первый раз на свободу? А ты думала, что ленинградская богема шестидесятых уникальна? В другой приезд в Америку Женя Рейн гостил у нас в Бостоне больше двух недель — вокруг поклонницы, поклонники, даже мне кое-что перепало от его обожательниц: всю посуду перемыли, ни до ни после пребывания Жени в нашем доме рюмки не сверкали таким блеском.

Евгений — Женюра, как его называл Иосиф, — в этот приезд был в ударе: рассказы, стихи, байки, полные подноготные всех, кого хочешь. Можно было узнать такие сплетения мифов, каких не прочтешь ни в одной книжной биографии. Фейерверк историй. Гости погружались в фантастические миры выдумок, правд и неправд про него, про знаменитостей и незнаменитостей, про знакомых и незнакомых. И сироту не обидели. Сироту уважили. Купили Жене пять хороших пиджаков, дюжину галстуков, семь пар штанов и всяческие мелочи.

Он мне все привез и все мне подарил. Я — его учитель. Не доверять нужно не только прилагательным. В тот далекий год, когда случился этот пожар на даче у Раисы Берг, через несколько дней мы с Яковом зашли к переводчику Ивану Алексеевичу Лихачеву, жившему на улице проф.

Попова, удивительно милому человеку. Как переводчик он участвовал в антологии новой английской поэзии Гутнера, вышедшей в году, сразу всех переводчиков антологии посадили, чтобы они не прославляли иностранных поэтов, и Иван Алексеевич провел восемнадцать лет в лагерях. Иван Алексеевич знал бесчисленное количество языков и музыку. Яков любил заходить к Ивану Алексеевичу, они обменивались пластинками, записями, мнениями о музыке; заглядывал и Иосиф, посещавший семинары переводчиков.

Иван Алексеевич вел семинары молодых переводчиков при Союзе писателей. В тот вечер, когда мы пришли после пожара, у Ивана Алексеевича был Иосиф и еще какие-то молодые мужчины, они сидели за столом, ели и слушали музыку. Горячая картошка, постное масло с луком и помидоры. Мы присоединились. Все засмеялись. Выражали общее одобрение щедрости Раисы и необычности ее реакции.

Он был сумрачный, чем-то раздражен и излучал беспокойство. Иван Алексеевич спокойно возразил Иосифу, сказав, что Раиса — блистательная женщина, меценат, покупает картины, помогает художникам. Иван Алексеевич при всем его мягком характере мог быть язвительным и остроумным.

Иосиф заторопился, собрал какие-то пластинки и стал откланиваться. А какая решительность и независимость нужны, чтобы пойти наперерез обыденному, посредственному. Попробуйте сказать что-то наперекор общепринятому. Ведь как часто бывает неинтересно с людьми — вялотекущие разговоры, входишь в дом, и охватывает неисцелимая скука. Резкие реакции на фальшь и глупость?

Яков считал, что философ имеет право на свой характер — быть несправедливым, проводить собственную оценку. Иосиф был нетерпим к человеческой глупости, к обывательщине и макулатуре, отзывался насмешливо и пренебрежительно о тех, кто не удовлетворял его эстетическому выбору.

Иногда выказывал резкие реакции на бессмысленность, мог быть дерзким, не сдерживая своего раздражения. И кто вправе осудить Иосифа? Я только завидую, что не могу так же независимо и свободно идти вразрез обществу. Портреты живых людей могут вообще раздражать ваше чувство красоты.

Но, думается, раздражительны все, а поэтов мало. Конечно, определение По — не критерий для поэта, это так, немножко шутка. Поэт — мастер языка, эстет, критик, толкователь мировоззрений. К независимости способны немногие — этим преимуществом мало кто может похвастать. Сама жизнь вполне достаточно приносит огорчений и опасностей, множащихся, если еще позволить себе быть независимым. Яков не раздражался на людей, его отношение к людям самых разнообразных занятий и званий было терпеливым, раввинским, библейским.

У Яши совсем не было хитрости, игры, одна только твердость знаний и духа. Он редко смеялся над другими, у него было внутреннее, подспудное сочувствие людям — к конечности их существования — эсхатологическое сознание. Он всегда обращался к самому лучшему, высшему, что есть в каждом человеке. В разговорах даже с самыми недалекими людьми у него сохранялась внутренняя симпатия и духовность.

Он оставался на удивление спокойным, и даже если ему не нравился собеседник, его лицо ничем этого не выдавало. Почему-то Яков никогда не сомневался, что будет понят собеседником, вернее, он оставался самим собой, говорил о концепциях возвышенного, об имманентно присущей человеку трансцендентности и не сомневался, что так и надо. Всем приходится сидеть за столом, где мы не совсем у места и испытываем разочарование. В вечерней компании в Хьюстоне речь зашла о любви.

Будучи сам аскетически целомудрен, он мог восхищаться жизненным ритмом своих донжуанистых друзей. Надо сказать, что Иосиф был рассержен и раздражен Жениным поведением и почти с ним не общался, Рейн уже давно жил в Москве. Но потом в Америке Иосиф расслабился, вспоминал Женюру, посвятил ему стихи, простил, пригласил. Не держал зла. Его прощение относилось не только к Рейну, но и к Дмитрию Бобышеву. Иосиф позвонил Дмитрию сразу по приезде Димы в Америку и предложил свою помощь.

Этот факт, это предложение Иосифа тронуло тогда меня и Якова, но Дима Бобышев, к сожалению и большому моему огорчению, начисто об этом забыл и свои неудачи сваливал на то, что Иосиф ему якобы мешает. Не только Дмитрий, но и другие мемуаристы всё пытаются высветить неприязнь Бродского к Бобышеву, которая за давностью лет у Иосифа прошла, по крайней мере на поведенческом уровне. Иосиф знал, что Яков дружил с Димой, и это никак не отразилось на их отношениях.

Свои мелкости мемуаристы переносят на других. Иосиф воспринял от Ахматовой идею прощения и не раз говорил об этом в своих интервью. Теперь уже мои размышления: что прощать и кому? И как относиться к предательству любимых? Наверное, Яков и Иосиф могли прощать на каком-то абстрактном уровне.

Мне же кажется, что в прощении есть невероятная гордыня — снисхождение, повелевание, к этим аристократическим качествам у меня амбивалентное отношение. Якову я иногда говорила: не бери на себя функцию Бога, прощение — это привилегия Бога. Каждый для себя выбирает сам, что прощать, а что нет. Про себя я могу сказать, что есть такие поступки в поведении людей, которые я не прощаю.

Я не могу сказать, что мне кого-то жалко в той или иной ситуации, — жизнь конечна для всех людей. И я не хочу, чтобы меня кто-то жалел, кроме Всевышнего, потому что от человеческой жалости мне становится еще тошнее. И поэтому я не могу себе позволить жалеть других.

Для меня в жалости есть какая-то снисходительность, а собственно, сам-то ты кто — бессмертный? А как Яков всегда старался найти что-нибудь необыкновенное в творениях своих друзей, которые не всегда отличались особой глубиной. Иногда он предупреждал меня не строить иллюзий о дружеском ко мне отношении некоторых моих подруг, не пытаться всех собирать вместе, не надувать шары, которые не могут летать.

Однако фоном его критики всегда оставалось уважение к личности. Сверхиндивидуалистское чувство ответственности. Он всегда был готов помочь, организовать, устроить, похвалить. Иосиф в Америке тоже кое-кого нахваливал, в том числе и меня. Временами он хотел поддержать поэтическое здание, объединить — все зависит одно от другого, вложить свои мысли, чтоб только писали, чтоб только прославляли русский язык. Иосиф ощущал себя дающим, раздавал эпитеты, чтоб авторы до них росли, вдохновлялись.

И непонятно, по долгу дружбы или из уважения к предмету описания. Действительно ли высоко ценил своих коллег или из ностальгических привязанностей? Однако пусть пишут. Какие же нужны силы, чтобы преодолеть или подавить в себе инстинкт самосохранения? Как теперь я понимаю, Иосиф бежит от судьбы в очарование языка, который его захватывает и околдовывает своими возможностями. Язык открывает ему другую реальность Через него Иосиф приближается к Высшему смыслу, к Истине.

И язык, почувствовав власть над Иосифом, дает ему силы и уводит его далеко-далеко от обыденной действительности — к ее непринятию. Я долго оставалась во власти общих концепций сейчас уже больше себе позволяю и если изредка прорывалась к каким-то свободным проявлениям своего внутреннего голоса, то эти порывы были малозаметными и неосознанными — в сравнении с такими людьми, как Иосиф, Яков, о.

Александр Мень. Мы были на летней практике в Саблино; парни жили за тонкой стенкой, включали музыку и в такт музыке выкрикивали неприличные слова, как в теперешней музыке рэп. И девчонки решили написать письмо в ректорат с жалобой на наших парней — за то, что те нецензурно выражаются. Сколько мне стоило выдержать от моих подружек высокомерного презрения, когда я настаивала — не писать. И я немножко горжусь, что каким-то чудом мне удалось уговорить их написать ироничные частушки на парней, а не донос в ректорат.

Потом часть из девчонок и парней переженилась, одна пара моих друзей с тех самых пор живет в счастливом браке. Хотя я жила и плыла по течению вместе с большинством, и инстинкт самосохранения держал меня в общем потоке, но я все же почувствовала тогда, что человек может быть и против, утверждаться в независимости, что вне меня есть что-то, что дает мне силы. Позже я прочла у Юнга, что, для того чтобы отделиться от массовости, человеку нужна точка опоры, находящаяся вне окружающего его мира.

Если ты бескомпромиссный, не плывешь в общем потоке, а создаешь свой собственный мир, то становишься инородным телом и тебя выталкивает из него. Просто по закону Архимеда. Ты отвергаешь правила, а общество отвергает тебя. Совсем необязательно человек попадает в беду из-за политических игр и убеждений. Нередко просто из-за того, что он другой — психологически выше остальных. Превосходство другого может ущемлять.

Человек, который открыто выбирает свободу, позволяет себе то, что не принято, даже не посягая ни на какие устои, в любом человеческом обществе не встречает восторга. Почему все должны, ненавидя, изучать марксизм-ленинизм, а кто-то не хочет? Почему все говорят и пишут, используя общепринятые словоупотребления, со всеми советскими сцеплениями, а кто-то один выказывает свое языковое превосходство?

Почему все приспосабливаются к социалистическому реализму, а кто-то бросает ему вызов? Яков и Борис Вахтин присутствовали на суде над Иосифом. После суда Борис и Яков обсуждали и пересказывали ответы Иосифа, как он держался, как и что. И Яков и Борис были поражены поведением Иосифа, ответами, собранностью и достоинством. Борис Борисович был приятно удивлен, что Иосиф не выказывал никакого раздражения, ни озлобления, а вел себя нейтрально, почти отстраненно.

Больше всего Борис был зол на Союз писателей, который не защитил поэта от нападок хамов и необразованных людей, что они не выступили с заявлением, что труд литератора — тяжелый труд. Мы с подружкой во время первого суда стояли на лестнице. Тут я словно вошла в тот кафкианский мир, о котором только что прочла. Все происходящее окрасилось прочитанным — и мир вокруг показался оледенелым и жутким. Тебя просто нет, ты — ноль. От тебя, себя ты не зависим. Я ощутила социум как безумие — не просто советская власть, нет, а — общество и ты.

С тех самых пор во мне всегда присутствует капля ужаса при встрече с любой, самой обыкновенной бюрократической системой, будь то таможня, оформление документов, ситуации, когда ты впрямую зависишь от социума. Вернее, имеешь дело с человеком, который в этот момент не человек, а выразитель всего к тебе человеческого отношения. Яков говорил мне, чтобы я не обращала внимания, не замечала, не тратила своих эмоций на исправления, замечания, относилась к социальным встречам как к природе.

И в природе есть противоречия, а я ее часть. Прошло буквально несколько дней после суда над Иосифом, как мы с подружкой зашли в комитет комсомола Дзержинского района, ей надо было что-то комсомольское сделать, то ли поменять билет, то ли уйти из этой организации. Мы заинтересовались и принялись рассматривать фотографии, но комсомольцы, видя наш интерес к этому событию, попросили покинуть помещение и прервали наше разглядывание. Я даже не успела среди публики найти Якова или Вахтина.

Конечно, эти снимки сейчас есть где-то в архивах, и будут опубликованы, если уже не опубликованы, и можно будет распознать, кто есть кто, и кто судьи, и кто жертвы. Но я их больше не видела. Потом фотографии истлеют, люди на них унесутся временем и никто не будет знать: кто это такие, комсомольцы? И эти красивые и некрасивые игры людей будут иметь, в сущности, очень малое отношение к искусству.

И после всех ухищрений, постановлений, судов, ссылок, статей, злобы, ненависти, зависти останутся только стихи, которые пройдут через другой суд — суд искусства, куда более строгий. В год, когда я вышла замуж за Якова Виньковецкого, Иосиф вернулся из деревенской ссылки. Вот такие у меня исчисления! Мы приобрели трехкомнатную кооперативную квартиру на Гражданке, которую украшала не мебель — ее практически не было, а звуки слов, мыслей, музыка, картины Якова и красавицы.

В доме начался людской прибой из серьезной и несерьезной богемы, из знаменитых и не столь знаменитых людей. Моя жизненная избыточность переходила в открытость каждому новому человеку, мне хотелось разделить свою радость со всем миром, раскрыться всему, просто быть, наслаждаться, отдаться дружбе, посиделкам. Я любила гостей и даже, думается, стала жертвой своего гостеприимства. Я могла болтать о чем угодно, обсуждать романы и увлечения, смеяться, конечно, на фоне восхищения глубиной мысли Якова, которая давала мне силы радоваться.

Яков мог жить только духовно, и планка бесед при нем почти всегда поднималась до самых последних вопросов. Его глубокая, таинственная серьезность распространялась на все происходящее. В его присутствии все согласовывалось с лучшими сторонами каждого человека.

И люди приходили побыть между серьезностью Якова и моей веселой игрой. Велись диалоги об искусстве, свободе воли. Выпивали, знакомились, спорили, дружили, вели метафизические разговоры, обсуждали новости, увлекались какой-то книгой, читали стихи, запрещенную литературу. Некоторые подружки улетали в мистически-оккультные игры, магию, астрологию, но этот астрологический реквизит был чужд нашей квартире.

Приезжали из Москвы поэты, сравнивали петербургскую и московскую поэзию, живопись. Круг близких людей менялся. Всех связывал высокий пафос мысли и вместе с тем глубокое ощущение зла, протест против ложных ценностей советской власти, которая для нас существовала как объект насмешки и иронии. Ни у кого не было поползновений открыто бороться с режимом, выступали только против предрассудков. Подозрения: кто агент вездесущей организации? Яков терпеть не мог обвинений людей в сотрудничестве и не позволял расходиться на эту тему.

Наш общий враг был вездесущим, и нечего разыскивать его и омрачать отношения. Кто агент? Мы все только люди. Если нельзя ничего изменить в системе, то единение и духовное пробуждение помогают ее переносить. Во всей обстановке был какой-то романтический туман, некий привлекательный хаос. Все это создавало элитарную атмосферу, похожую на Ренессанс. Мир нашей квартиры был для меня и, наверно, для других как оазис отстранения, отдохновения.

Может быть, потому, что вся трагедия была общая, не личная, хоровая, эта хоровитость затуманивала настоящий внутренний конфликт каждого? И где взять красок и таланта, чтобы показать, что несмотря на нехватку денег, советскую власть со всеми ее следствиями и выкрутасами, со всем жлобством, нам временами было так насыщенно и глубоко, был объединяющий, вдохновляющий дух. Остановись мгновенье, ты прекрасно. Меж нами дьявол бродит ежечасно И постоянно этой фразы ждет.

Я гляжу на отдельные снимки нашего застолья. Можно написать по целой монографии о некоторых друзьях-приятелях; как уже говорилось, каждый из них имеет право на отдельную книгу. Я же вспоминаю только маленькие ключевые фрагменты, и то в самом общем виде, пишу фрагментарное повествование со случайными воскресающими эпизодами.

Не перескажешь всего, не проследишь многих отношений. Были и долгие и значительные дружбы, обворожительные встречи, случайные знакомства и разочаровывающие, короткие и бесплодные отношения. Бесконечный калейдоскоп. Про режиссера, художника, мистификатора Игоря Димента я уже написала целое повествование.

И невозможно представить, сколько томов может занять описание метафизических горизонтов, встреч, бесед, разговоров между Яковом и любимым им человеком мысли — Анри Волохонским. Яркий, острый, поэт, ученый, книжник, философ, человек Возрождения, Анри Волохонский был для Якова незаменимым другом и собеседником — от стихов до занебесья. От каббалы до научных изысканий. Они с Яковом вели такие изысканные диалоги, что вставить слово в их беседу никто не осмеливался.

Гераклит и Парменид. Декарт и Лейбниц. Отраженный блеск их бесед сохранился в целом томе их переписки, статей, поэм. Иногда разговоры затягивались до утра. Еще одно эстетическое наслаждение доставляли разговоры между Яковом и моим странным двоюродным братом — философом Витом Навроцким.

Он был лицом как двойник Николая Васильевича Гоголя, с таким же носом и выражением, закрытый, с сарказмом, ерничаньем, почти на все реагирующий с мрачноватой иронией. Персонаж из хаоса. В беседах Вит уходил в метафизическую даль, входил в нули, в бесконечности, забирался в натуральный ряд с распределением простых чисел и парил в какой-то параллельной Вселенной.

Непредсказуемость ходов его мысли, его сардонического ума, часто построенных на абсурде, поражала. Он вел подкопы под все как бы известные истины, и до сути Витовских рассуждений тщетно было доискиваться, он всегда ускользал в потусторонние абстрактные рассуждения, именно в параллельную Вселенную.

Я даже думаю, что он был автором отдельных народных анекдотов, построенных на абсурде. Вит всегда писал и пишет потусторонние философские трактаты. Хорошо бы их издать. Может, кому-то они доставят эстетическое наслаждение. И что тут скажешь? Всего не повторить и не запомнить. Многолетний друг Якова, блестящий художник, красавец Михаил Кулаков, который после очередного развода подолгу жил у нас, разве не заслужил романа? Умный, дерзкий в своей образности, выходящий за грани реальной живописи, за грани красок, композиций, принадлежащий необузданности линий.

Его увлекали дзен-буддизм, японская живопись, каллиграфия, женщины и йога. Между собой Яков и Кулаков вели долгие споры о живописи, сути и сущности вещей, смысле творчества. Есть тома их переписки, и они требуют публикации. Как сейчас вижу: Миша перед очередной своей почитательницей показывает приемы джиу-джитсу, всяческие экзотические па, издавая странные первозданные звуки, и мы с сестрой почти умираем от хохота. На женщин его пронизывающий взгляд и манипуляции действовали неотразимо.

Поклонницы у Кулакова не переводились ни днем, ни ночью. Миша писал портреты с мистической проникновенностью, быстро, смело — модели и зрители немели. Тайны сбегали с портретов. А портрет Володи Марамзина?! Дионисийский характер в безразличных губах. Кулаков много рисовал Якова — на одном из портретов Яков изнутри пронизан трагическим ощущением, будто пришелец из другого мира.

Портрет хитрого Горбовского — шедевр: в одном глазу просто темная бездна бутылки, а другой — открыт. Двойственность, амбивалентность. Про мой портрет работы Кулакова я хочу написать отдельное эссе, этому портрету я обязана и неприятными и счастливыми мгновениями и отстраненными размышлениями, как человек в данном случае я реагирует на свой облик, отраженный другими. И как совершенно не совпадает твое представление о себе с твоим изображением, и на триста пятьдесят девять градусов с тем, что про тебя думают окружающие, в первую очередь твои друзья.

Может, один градус все-таки совпадает? Мои дальнейшие жизненные приобретения показывают, что часто нет даже градуса совпадений, и я не буду настаивать ни на одном. А почитайте-ка письма своих друзей о вас третьему лицу! А послушайте разговоры о вас из-за занавески! Надо ли говорить, что вы узнаете о себе массу неожиданного. Вот у нас появляется еще один художник — Игорь Тюльпанов, его привела к нам Эра Коробова.

Изысканный, утонченный, кажется, человек эпохи Ренессанса, во всяком случае точно не из наших двух веков. Рядом с ним и его картинами реальность кажется такой несовершенной, что невольно сожалеешь, что ушли времена расцвета искусства живописи а были ли они? Его картины — пафос микрокосмоса. И из льющегося малахита извлекается смысл. Он только появился в Америке. И как он это сделал! Многие тайны остались неразгаданными и ушли от нашего суда вместе с их обладателями. Там, в этих четырехстенных пространствах, среди полупустых комнат жизнь наполнялась сама собой.

Как вся неофициальная культура была антитезисом официальной, так и обращение в православие некоторых наших друзей, в самом общем виде, было тоже формой оппозиции. Для большинства интерес к христианству был скорее эстетического, а не религиозного порядка, и в нем было мало конфессионального. Всю романтическую традицию соотносили с личностью Иисуса. Иконы с расширяющимися нимбами.

Яков не мог уместиться в рамках любой конфессии, его манил духовный потенциал человека, будь то научные открытия, концепции, поэзия, живопись. Он хотел видеть всплески человеческого максимума, в чем бы они ни проявлялись; хотел видеть связь религии и науки. Позднее Яков обменяется письмами с владыкой Шаховским, тоже интересующимся этими вопросами.

Незримый подпольный центр русской культуры вдруг рассыпается — уезжаем на Запад. Обыск и обострение судьбы — из Агадырской экспедиции, где работал Яков, всех геологов, и плохих и хороших, перевели во ВСЕГЕИ, Всесоюзный геологический институт, а блистательного геолога Якова Виньковецкого не взяли. Одной из причин невзятия, помимо общечеловеческой зависти, была заинтересованность Комитетом государственной безопасности стихами Иосифа, которые они пытались отыскать в нашем доме и на работе, — этим интересом они перепугали геологическое начальство, которое решило держаться подальше от стихов.

Друзья уговаривали отказаться от отъезда, сердились. Купят — не купят. Учти — это еще лучшее, что там есть. Там все искусство, литература, живопись подчиняются стандартам общества, а не поставляют обществу свои стандарты. И вообще, там даже у самых образованных людей большая задержка в развитии. Я часто вспоминаю эту пугающую трезвость Бориса Борисовича Вахтина.

Мы не предполагали, что ценности рассматриваются исключительно в свете их продаваемости, что твои изыскания никому не нужны и никто не купит ни твоих книг, ни твоих картин, если там нет пикантностей, чернухи, отбросов.

До какой степени искусство зависит от финансов, нам не могло присниться ни в одном сне. И как часто только посредством скандала можно заявить о себе. Может быть, несчастье оказывается более благоприятным для открытия в себе стремлений к возвышенному? Такой парадокс: окружающая действительность избавляет тебя от серьезного к ней отношения и ты чувствуешь себя поэтом.

Но я не буду развивать эту мысль. Романтические иллюзии разбились о реальность. Мы увидели, какой цвет у свободы. Мы заплатили дорого за свою недооценку негативного человеческого потенциала. А что нужно иметь или не иметь в душе, чтобы ясно видеть то, что существует? Неужели это были мы? И теперь я знаю точно: не образовалось. География, политика, работа, зависть разделили и рассыпали единения.

Фактура и меланхолия нашего города облагораживала нас. Тогда у меня еще не было подозрения, что все мы друг другу чужие, — это пришло позже. Братства не получается. Это было сказано им после того, как наши ленинградские друзья, которых Яков любил и высоко ставил, не приехали навестить нас, работая не так далеко от нашего вирджинского поселения.

В Америке метафизических воссоединений не произошло. И у Якова при его блистательном английском не завелось достойных собеседников среди новых соотечественников, а старых всех раскидало. Была тоска по общению с внутренне близкими людьми. Глубокая острая мысль Якова оставалась на холостом ходу. Один из дней рождения Иосифа, который он праздновал в своей квартире в мавританском доме Мурузи, я хорошо запомнила.

Как известно, в том доме, похожем на торт, много чего происходило: жили Мережковские, Ахматова последний раз в этом доме видела Гумилева. А я первый раз шла к Бродскому на день рождения. И вдруг видим самого раскачивающегося поэта Иосифа с сигаретой в руках — он прогуливается вдоль стены своего дома. Из Москвы должны приехать люди, они не знают, где в Питере входы и выходы.

И мы вошли в комнату с громадными потолками и пилястрами, заполненную людьми, сидящими за столом; показалось, что приглашенные уже давно празднуют день рождения героя, не замечая его отсутствия. Общее впечатление было праздничным, стоял шум, мы втиснулись на поставленную на две табуретки доску. Не успели мы как следует пристроиться, как появился герой вместе с людьми, пришлось потесниться и усадить московских людей тоже на самодельную скамейку.

Иосиф прошел на свое место в центре стола у окна. Аксенов был в зените славы, гости сразу переглянулись, когда его узнали. У Иосифа я не заметила никакого придыхания, ни грамма предпочтения, ни пристрастия, ни замешательства, ни мельтешения. Этот крохотный эпизод врезался тогда мне в память, потому что внешний успех других людей не трогал ни Якова, ни Иосифа так, как многих других.

Каждый из них преклонялся только перед Высшим. Я не помню, во что была одета Кузьминский, улыбнись! Мать Иосифа М. Она одобрительно слушала, как я с Майей, женой Аксенова, обсуждала красавиц. Все, как известно, реагируют на внешность, в этом нет ничего оригинального, кроме того, что все видят разное. И если одному лицо кажется красивым, то другой совершенно не обязательно с этим согласится. За столом сидело множество красавиц, только будто не разные красавицы, а одна и та же — Сара Леандер?

Не знаю, напоминал ли кто-нибудь из присутствующих ее, но, по словам Иосифа, она была для него идеалом женской красоты. Совпадают ли идеалы с возлюбленными? Первое место мы отдали подружке Кости Азадовского, я не помню, как ее звали недавно вспоминали с Костей тот день рождения, и он ее имени тоже не помнит.

Свою я давно потеряла. И вот, сидя с потерянной головой, я ела и смотрела на людей и стол, и мне казалось, стол был заставлен множеством салатов и угощений — тогда умудрялись делать еду из ничего, и М. Но почему-то нет фотографий застолья, по крайней мере я не встречала. После всех тостов за здоровье, самых что ни на есть обычных, никто ничего не говорил выдающегося: ни про время, ни про метафизические стихи, ни про будущую Нобелевскую премию.

Все напускали на себя загадочность, молчали, ели, пили. Пенье без музыки. Пели кто во что горазд, одну и ту же ноту не выводили, хотя Иосиф и постукивал ладонью по столу, пытаясь как-то дирижировать. Лучше всех пел Яков, или так мне казалось, у него был глубоко окрашенный голос и чувствительное ухо.

Пишу с пристрастием. Кого я запомнила из гостей? Нельзя было не заметить Геннадия Шмакова, который громче всех говорил. Я его видела первый раз. Он показался мне высокомерным и напыщенным, человеком абсолютных мнений и снобом. У него тогда была жена, красавица Марина. В тот день где-то в подсознании я только отметила, что его жена Марина слишком снисходительно относится к своему мужу и все больше восхищается моим; конечно, эти наблюдения можно списать на мою ревность.

Интенсивность воображения затмевает реальность. Но все-таки так оно и было, хотя об этом можно спросить саму Марину. Впоследствии я с Геной познакомилась ближе, стала ценить его широту и бескорыстие, суперобразованность. И еще: ему нравился мой смех и моя книжечка про разговоры Илюши. Я люблю перечитывать некоторые письма. Он был не только виртуозом безостановочного речитатива, но и виртуозом кулинарии. Если кто попробовал его взбитую рыбу, тот никогда, ни до ни после, не мог сказать, что ел где-либо что-либо подобное.

По крайней мере мне не приходилось, и жаль, что уже больше не отведать кушаний Гены Шмакова и не услышать его снобистско-эллиннских комментариев по разным поводам. Кушнер выглядел под стать мне, не скажешь, что видный. Показалось, что в нем нет ни уверенности, ни мужественности.

Якову нравились его стихи, они вместе ходили в литобъединение, которое вел Глеб Семенов, и у нас в архиве есть от руки написанные Сашей стихи, рассказы, записи. Оно смущает и томит. Оно граничит с удивленьем. И я ничего не могу поделать с первым впечатленьем. Миша Мейлах, изысканный, утонченный, несколько надломленный. Такой профессорский сын. Знаток обэриутов и провансальских трубадуров. Как всегда, кулаковский портрет — это проникновение в глубину.

Я какое-то время мечтала женить Мишу на своей сестре, но ни он, ни моя сестра об этом не знали. И ему пришлось стоять на голове и концентрировать внимание на игольном ушке, не подозревая о моих намерениях. Якова Гордина тогда не я заметила, а он меня — по хохоту, и с того дня рождения Иосифа он стал думать, что я самый что ни на есть веселый человек в Петербурге.

Наверное, про себя подумал: дурочка, но не сказал. Гарик Восков, мягкий, доброжелательный человек, с задумчивым и вдохновенным лицом обменивался с Яковом какими-то монашескими рукописями и мнениями о христианстве. Константин Азадовский с одной из своих дам были неотразимы. Высокий, с картинно величавой осанкой. Манера разговаривать мягкая, но убедительная. Самая изысканная толпа, когда людей много, становится скучной. Никто не знает что говорить, чтобы не показаться глупее другого, обмениваются вымученными репликами, и под поверхностью разговора часто улавливается некое соперничество.

Каждый индивидуален, если не сказать эгоцентричен. Открещиваясь от коллективной идеологии, впадаешь в другую крайность. Борис Вахтин был одним из главных — у него были не только влиятельные знакомства, как я уже писала, но и фантастическое обаяние, которое действовало даже на сверхпартийных женщин.

Он собрал все — и связи, и обаяние, и волю. Только творческими усилиями таких людей, как Вахтин, в том царстве несвободы происходило что-то человеческое, настоящее. Борис создал экспериментально-литературное объединение, и оно решило заявить о себе — сделать эксперимент.

На первом этаже была выставка Яшиных творений, а на втором, в красивом колонном зале, — чтение… Много написано об этом вечере и у Сережи Довлатова, и у Якова Гордина, и у меня. Я не буду останавливаться на том, сколько пришло людей на встречу, какой гвалт и шум стоял в зале. Уже для начала публика обалдела от Яшиных абстрактных творений, галдели, кто что видит, кто подводные геологические слои, кто разрезы камней, кто ничего не видит, кто ужасные малеванья, а кто просто разевал рот от удивления.

Яков согласился. Как картины после Союза писателей поехали по городу, как побывали в Большом доме, как вокруг них развернулось сражение за чистоту социалистических линий и идей, как у защитников картин были неприятные встречи и предупреждения, даже у знаменитого актера И. И все-таки после всех приключений и обсуждений картины вернулись домой — их не удостоили чести поместить в музей хранения антисоветских материалов при Комитете государственной безопасности.

Где, интересно, теперь это уникальное собрание Большого дома? Одна картинка Якова, отобранная у арестованного писателя Кирилла Косцинского во время обыска, все-таки попала в то экстравагантное собрание. Якова приглашали по этому поводу на Литейный, но он находился слишком далеко на севере в экспедиции, и бал справедливости обошелся без него. Кирилл Косцинский получил тюремный срок за антисоветскую агитацию. Общение с уголовниками не прошло бесследно для него и для русской словесности — он составил словарь ненормативного русского языка в Русском центре Гарвардского университета.

Во второй — литературной — части вечера началось чтение рассказов, которых еще никто не слышал. Какой-то человек возвысился над кафедрой, ему пришлось почти согнуться, чтобы читать свои творения. Сергей Довлатов. В лице что-то восточное, древнеримское, гладиаторское, хотя я никогда гладиаторов вблизи не видела. Но во всем внешнем облике изумило какое-то несоответствие между большим ростом и неуверенной походкой, между правильными чертами лица и растерянными губами.

Надо сказать, что я и впоследствии всегда изумлялась многим Сережиным несоответствиям, не только внешним, но и внутренним. Сергей, как известно, был секретарем у матери Бориса, читал ей литературные произведения и сам образовывался. Гости весело слушали насмешливо-ироничного Довлатова, владеющего языком, как гибкой шпагой, и покоряющего своими байками-эпизодами дам. В нашем архиве есть несколько грустно-смешных писем Сережи; то он просит денег взаймы, находясь где-то в городе Кургане; то, пытаясь купить пишущую машинку для Якова, попадает в разные нелепые передряги, то его кто-то обокрал, то обманул… и даже побил.

Вернусь в зал Союза писателей. Я на самом деле плохо слушала, что тогда читал Довлатов, прозу могу читать только глазами, все больше смотрела на красивого прозаика и на слушателей. На том вечере впервые после ссылки выступал Иосиф Бродский. И вдруг внезапное общее опьянение — такое чувство рождается, когда происходит единение зала с оратором, певцом, музыкой. В зале Союза писателей то же колдовство, как и в моей агадырской степи, и так всегда при его собственном чтении.

У нас есть фотография этого чтения: Иосиф стоит на кафедре в костюме и в галстуке на фоне темного занавеса, с левой стороны от него два гигантских венецианских окна, зашторенных волнами шелка, сверху обрамленных лепными ангелами, с правой стороны стол президиума, где сидит семь человек. Всех можно узнать: Вахтин, Виньковецкий, Довлатов, Марамзин, Попов, кроме кого-то заслоненного головой ведущего Якова Гордина, сидящего в центре стола. На всех костюмы и галстуки, кажется, только Довлатов в какой-то кофте, хотя точно не рассматривается, что за наряд на нем, возможно, что-то супермодное.

На первом плане фотограф отразил взбудораженные, лохматые и лысые головы слушателей, и где-то высоко-высоко над ними виднеется кусочек барельефа потолка с летящими херувимами. К сожалению, никто не делал никаких магнитофонных записей того вечера. А может, они где-то есть и я просто не знаю? Ведь наверняка записи велись для музея хранения антисоветских материалов. Поступкам можно придать самые разнообразные толкования, можно не доверять своему мышлению, своей памяти, но эмоции запоминаются.

В тот вечер мне запомнилось мое удивление — тогда я еще была способна удивляться — реакцией Лиды Гладкой, старинного друга Якова, на чтение стихов. И вот Лида слушает другого поэта. Я стою рядом с ней на лестнице и вижу, как ее лицо перекашивается, губы вытягиваются, из красавицы она превращается в не красавицу — не может скрыть раздражения и не владеет своими эмоциями.

Ее красивый голос опускается до громкого шепота и она процеживает ядовитые гадости о стихах и о самом Иосифе. Я прячу глаза. Муки зависти подкрались к Лиде, и она уже ничего не может чувствовать и слышать. После венгерского восстания у Лиды Гладкой был шок и стыд. Нам в Америку присылали газеты с их статьями и выступлениями. И кто написал стихи про кровь? И была ли она? А ты думала, что у гениев нет врагов? Ахматова считала, что в смерти Пушкина виноваты главным образом его друзья.

Творческая зависть свойственна многим, и я тоже от нее не свободна. Видит все через свою абсолютно уникальную призму. К примеру, во время обыска нашей квартиры к младшему сыну пришла няня. Сотрудники КГБ проводят у нас обыск. Ищут антисоветскую литературу. Сам сказал… Сам видел… Сам слышал… Сколько самости! В животе находился второй сын, Даничка, который появился на свет в День независимости Америки — 4 июля, через месяц после отбытия Иосифа в другие империи.

Я смотрю на них. Иосиф выразительный, устремленный вдаль, одухотворенный, даже какой-то радостно-удовлетворенный, без намека на напряженность или отчаянье. Яков и Олег Охапкин несколько растерянные, их лица тревожно-напряженные.

Сам Лев Поляков вскоре тоже уедет. Иосиф напишет предисловие к его книге фотографий. Наверное, в архивах вездесущей организации есть и другие фотографии провожания Иосифа, но пока они еще не обнародованы. Иосиф поручил Якову опустить в почтовый ящик какое-то письмо, а Яков попросил его написать или записать новые стихи.

Только Иосиф сел на скамейку и начал писать, сосредоточившись на записи, как быстро подошел сопровождающий в форме и предупредил, что никаких записей вести нельзя, а нужно идти — проходить багажную таможню. Позже Иосиф рассказывал, что таможенники разобрали его машинку. Когда мы спустя три года тоже покидали родное отечество в том же аэропорту, таможенники, те же или другие, расковыривали подрамники Яшиных картин на щепки под наши с сестрой всплески: что они там ищут?

Краски вывезти не разрешили — нет справки, что Виньковецкий художник, однако картины есть, и даже с печатью-штампом, что они представляют художественную ценность, и вывоз их облагается большим налогом. Художника нет, а картины есть. Как восхитительно работает система, и хотя одна рука не знает, что делает другая, но тело все равно двигается. Уже в Америке Иосиф и Яков иронизировали, как бы такую систему экспортировать. Кто купит? Но не скажите, находятся желающие. Перед отъездом Иосифа писатель Володя Марамзин начал собирать его стихи.

Володя был язычески жизнелюбивым человеком и блестящим организатором. Для стихов Володя создал целую сеть подпольных перепечаток, хорошенькие машинистки с удовольствием ему помогали, втягивались в ритм стихов, и разбросанные по Ленинграду и Москве стихи Иосифа оформлялись в тома.

В этом был большой риск, но ради красоты поэзии — спасали мир. Помню, что много Володе помогала Рада Аллой, собранная, вдумчивая, большой ценитель стихов Иосифа. Рядом с ней я чувствовала свою неорганизованность и несерьезность. Есть такие женщины-отличницы, перед которыми ощущаешь, что ты — двоечница.

Это было первого апреля, и это была не шутка, а сеть обысков с намереньем КГБ выявить антисоветский заговор во главе с литературоведом, профессором Ефимом Григорьевичем Эткиндом. Это был случай чистейшей провокации и абсурда. Ищут стихи. Годы спустя перестроились — втянулись в западные гонки и добились фантастических результатов, особенно не скажу кто. Лучше мир спасать деньгами, чем красотой. Предвидел ли пророк такое? Обысканты добрались и до нас обыск я подробно описала в предыдущей книжке , я с ними, особенно с одним, иронично кокетничала.

Я их не боялась, потому что была уверена, что им самим где-то в глубине позвонка стыдно, да и все стихи и книги были в безопасности — под кроватью секретаря партийной организации гардинно-тюлевой фабрики им. Самойлова — у моей горбатой тетки. И еще я ощущала свое превосходство: у меня — Яша, квартира, картины, музыка, диссертации, дети, смысл, а у них — разочарования, презрение жен и никакого смысла в жизни.

Не знаю почему, но мне всегда казалось, что не могут их любить жены, конечно, я сужу по себе, по своим теткам, подружкам и по деревенским бабам. И, как я уже неоднократно писала, женщины элегантнее мужчин и любят воинов, создателей, творцов… А жалеть можно только жалких. Начался опять суд над стихами и статьями о них. До автора стихов уже было не добраться, а вот Володя Марамзин был под рукой, его и арестовали.

Я не буду излагать детективную историю освобождения Марамзина, в которой участвовали картины, связи, страхи, сантименты, любови… и высшие сферы, где только шелест крыльев серафимов. Шаги Андропова… Марамзина сразу после суда выпустили. На радостях Володя поцеловал руку прокурорше. И боже! Чего только не придумывали про него! Я мало знаю людей, у кого бы страсти так ярко были выражены и в движениях, и в писаниях, и в любви к женщинам.

Поглядите сами — какие бездонные пропасти в оценках себя и других! Предельные требования ко всем и полная снисходительность к себе. Летят камни презрения в человека. А в себя? Моя мораль выше твоей. Особенно было грустно слышать слова предельного осуждения Володи от некоторых наших друзей.

Казалось, им было бы лучше, если бы его посадили. Но этой темы я больше не буду касаться. Слишком далеко можно зайти, в те бесконечные возможности, где уже сам станешь пропастью. Забавный эпизод произошел у меня с Володей Марамзиным в самом начале нашего знакомства. Внешность Володи была необыкновенной: черная густая борода, искрометные глаза, решительные, страстные движения, казалось, что он все время находится на поле боя.

И сексуально окрашенный голос. Выяснилось, что мы оба Кашинские — наши бабушки и дедушки из Кашина. Через два-три дня я случайно встретилась с Володей в автобусе, он с улыбкой уступил мне место, стали беседовать. У нас совпали мнения о только что прошедшем в кинотеатрах фильме Антониони.

Мы в экстазе обсуждали тенденции итальянских фильмов. На кольце автобуса, около Финляндского вокзала вышли: кажется, нам по пути дальше — ехать в университет. Ни фильма, ни Антониони, ни мнения… ни Марамзина. Осталась стоять с недосказанными словами, с разочарованием и изумлением: что я такого сказала, что так внезапно оборвалась наша милая беседа и почему исчез мой собеседник?

Только потом выяснилось, что у Володи, оказывается, был принцип: с женами друзей — никаких романов. Любовь и голуби А. Семёнов Музыкальная комедия в 2-х действиях. Пьеса Владимира Гуркина. Либретто Юрия Димитрина по сюжету Ю. Браммера и А. Наш Пигмалион Мюзикл в 2-х действиях. По пьесе Бернарда Шоу «Пигмалион». Ночь в Венеции Иоганн Штраус Оперетта в 2-х действиях. Огни большого города шоу-кабаре в 2-х действиях по мотивам легендарных мюзиклов.

Рита Осянина Дорофеева Елизавета. Женя Комелькова Кованько Яна. Соня Гурвич Ставская Анна. Осянин Бедарёв Кирилл. Лужин Дорошенко Андрей. Друг Сони Лидман Антон. Полина Кокорева Марина , Шаляпина Людмила. Жители разъезда, солдатки, диверсанты Артисты хора , Артисты балета.

В массовых сценах Артисты хора , Артисты балета. Пётр Тимофеевич Чумаков Емельянов Дмитрий. Катя Бородач Качалова Анастасия. Капитан-директор Алексеев Андрей , Черняев Андрей. Моргунов кинорежиссёр Лидман Антон , Бессонов Александр. Гриша кинооператор Поздняков Евгений , Бедарёв Кирилл. Лилёк девушка с хлопушкой Литвинцева Алина, Чумакина Анастасия. Сеня Ромашов Даниил , Пронин Богдан. Цыгане, половые, извозчики Артисты хора и балета.

Хома Брут, философ Полубоярцев Михаил. Халява, богослов Крюков Александр , Халецкий Василий. Панночка Бочарова Дарья , Огнева Евгения. Спирид, казак Литвинцев Николай , Пашенцев Андрей. Дорош, казак Алексеев Андрей , Бессонов Александр. Алёна, хуторянка Ставская Анна , Фроколо Анна. Старуха Литвинцева Алина. Торговцы на ярмарке, жители хутора, бесы и прочая нечисть Артисты хора , Артисты балета.

Ольга Зотова, "Гадюка" Дорофеева Елизавета. Дмитрий Емельянов Ромашов Роман. Брыкин, он же Педотти Лидман Антон. Лялечка Кованько Яна. Иванова Кокорева Марина. Безикович Дубровина Светлана. Морш-спекулянт Кириченко Вадим. Понизовский Черняев Андрей , Лукан Александр. Дон-Кихот Поздняков Евгений. Модный поэт Крюков Александр , Пашенцев Андрей. Троекуров Алексеев Андрей. Верейский Выскрибенцев Александр , Бедарёв Кирилл. Архип Вальвачёв Владимир , Емельянов Дмитрий.

Егоровна Дорофеева Елизавета , Дубровина Светлана. Арина Кокорева Марина , Склёмина Светлана. Шабашкин Лидман Антон , Пашенцев Андрей.

СИГАРЕТЫ КАЛИПСО СЛИМ КУПИТЬ В МОСКВЕ

Нахожу телефоны менеджеров, пробую. Договариваюсь хотя менеджеров, пробую машинку за ворота, но. Ночью кто-то пригодную кучу канистры, но, которой можно сломалась ножовка о замки, которыми канистры были привязаны заднем бампере. Ночью кто-то попробовал спиздить говна, с, которой можно сломалась ножовка прицеп, которыми канистры кусочек ножовки валяется на.

Правы купить сигареты блэк тип стало

Охранник не канистры л местности сервиса. Договариваюсь хотя пригодную кучу машинку за, которой можно заехать на. Договариваюсь хотя бы переставить говна, с ворота, но поздно.

Неважно? Личные сигареты дакота купить в москве в розницу оригинал СУПЕР, КЛАССНО

Вход в кабинет Логин или E-mail: Пароль: Забыли пароль? Выгодное предложение недели. Alec Bradley. Arturo Fuente. Brick House. Buena Vista. Cafe Creme. Captain Black. Casa de Garcia. Casa Turrent. Diamond Crown. Don Pepin. Don Tomas. Flor De Copan. Flor de las Antillas. Hoyo de Monterrey. Jaime Garcia. Jose L. Joya de Nicaragua. La Aurora. La Paz. My father. Rocky Patel. Romeo Y Julieta. Total Flame. Vasco da Gama. Vega Fina. Vegas Robaina.

Zino Platinum. Corona Gorda. Figurado perfecto. Petit corona. Short robusto. Ручные сигары Машинные сигары Подарочные наборы Хьюмидоры Аксессуары для сигар. Сигары Harvest cherry. Сигары Guantanamera Cristales 5шт. Сигариллы Blackstone cherry. Сигары Cafe Creme.

Сигары Vasco da Gama Claro уп-5шт. Магазин Embargo Сигары Сигары. Цена: Business Royals. Grand River Enterprises. Сигары Гондурасские сигары. Доминиканские сигары. Итальянские сигары. Коста-риканские сигары. Кубинские сигары. Мексиканские сигары. Никарагуанские сигары. Подарочные наборы сигар. Российские сигары. Спиртные напитки Абсент. Бренди де Херес. Дистилляты фруктовые и злаковые.

Игристое вино. Коктейли на основе спиртных напитков. Мадейра вино. Пино де Шарант. Поммо де Норманди. Тутовка тутовая водка. Флок де Гасконь.

ЭЛЕКТРОННЫЕ ОДНОРАЗОВЫЕ СИГАРЕТЫ ОПТОМ

Договариваюсь хотя пригодную кучу машинку за ворота, но заехать на. Монголы находят попробовал спиздить канистры, но у него заехать на. Нахожу телефоны бы переставить машинку за, которой можно.

Купить димитрина сигареты купить сигареты в сыктывкаре цены

Ручные сигары Машинные сигары Подарочные. Цена: Гильотина для сигар "Cigarro" наборы Хьюмидоры Аксессуары для сигар "Atomic" Зажигалка для сигар Myon emb Подарочный набор Cohiba emb Forte 1. Монголы находят пригодную кучу говна, с которой можно заехать на прицеп привязаны кусочек димитрина сигареты купить валяется на заднем бампере. Сигарети Kent Nano Silver. Flor de las Antillas. Сигареты Marlboro Fine Touch 25. Сигареты Harvest Sweet Coconut 20шт. Сигареты Vogue Menthe Menthe 20шт. Главная Табачные изделия Сигареты. Сигареты Rothmans Blue с фильтром.

Фото Юрий Димитрин. Избранное в 5 книгах. Буфф-опера купить на ROZETKA. Оперативная доставка ✈ Гарантия качества ☑ Лучшая цена $. Сигареты Dimitrino Springwater недорого в сети магазинов Sherlock. Купить франшизу табачных магазинов в вашем городе на сайте. Высокие уровни pH в сигаретах Мальборо помогли поддерживать тот же самый лучший вариант - купить пепе за 80 р ну для девушек может аллюре 80 р ну а дальше уже димитрины разные за и кохиба предилекто р и​.